ПРОИСХОЖДЕНИЕ ТЕХНИКИ ЧЕРНИ НА РУСИ

Дата: Октябрь 27, 2015 - 1:05 дп Нет комментариев

6001760_CHernevoe_delo_drevnej_RusiЭта статья —  начало в знакомстве наших читателей со стариной родной земли. Каждый следующий шаг на этом интереснейшем пути будет более уверенным, твердым и значительным, ведь мы пойдем в увлекательное путешествие познания могущества величайшего в мире искусства  — искусства Руси-Матушки.

Сегодня мы обратимся к книге Т.И.МАКАРОВОЙ

ЧЕРНЕВОЕ ДЕЛО ДРЕВНЕЙ РУСИ

В книге рассматривается начальный этап (X—XIII вв.) черневого дела Руси, которое до сих пор составляет гордость русского ювелирного ремесла. Анализ более 300 изделий, выполненных древнерусскими мастерами черневого дела, позволил выделить произведения, вышедшие из одной мастерской и даже из рук Отдельных мастеров. В круг проблем, освещенных в книге, входят вопросы технологии и хронологии, классификации изделий с чернью и их периодизации. Особой заслугой автора можно считать выделение локальных школ черневого дела Руси. Важное значение имеет каталог украшений с чернью, включающий почти все сохранившиеся до наших дней предметы.

«Чернение по серебру — искусство для России древнее и живое одновременно.

Расцвет древнерусской черни относится к XII в. Именно о черненых изделиях этого времени оказался хорошо осведомлен Теофил. Показательно, что он отметил самую главную черту черневого дела Руси — разнообразие технических приемов: «Если ты старательно исследуешь их (Записки.—Т. М.), то найдешь…, что’ в… разнообразии черни открыла Туска».
Возникает вопрос, сколько понадобилось времени, чтобы это искусство получило столь широкое признание современников? С чего началось черневое дело Руси?

Было ли здесь прямое заимствование технологии, полученной в готовом виде из чужих рук, как это произошло с перегородчатой эмалью или стеклоделием, или техника черни медленно вызревала в
мастерских русских кузнецов по серебру, вызванная к жизни подражанием привозным образцам или подсказанная пришлым мастером? Для ответа на эти вопросы необходимо представить себе судьбу техники черни у соседних с Русью народов.

Чернь (или ниелло) была хорошо известна в Западной Европе I тысячелетия н. э. Этим она была обязана римскому наследию. На основе римских традиций германцы выработали свой орнаментальный стиль в металлообработке. Фибулы со своеобразным звериным орнаментом, выполнявшимся с применением черни, производились ими с V по IX в.

От Рима унаследовало традицию чернения и византийское ремесло. Прекрасным примером этого служит много раз издававшееся блюдо с изображением триумфа императора Констанция II, сделанное
в конце IV в. А. В. Банк считает, что оно могло быть изготовлено в одной из мастерских Северного Причерноморья. Однако данных для такой локализации пока нет. В Северном Причерноморье и вообще на юге Восточной Европы встречаются отдельные изделия с чернью. Таковы пряжка V в. из Ялты
и пряжка того же времени из с. Качин на Волыни. С применением черни изготовлена серебряная посуда
Перещепинского клада7. Но все это произведения довольно высокого качества, а значит, и сложившегося, традиционного ремесла. Их изготовление логичнее связывать с одним из городов Империи, если не с самим Константинополем.

Еще более традиционным выглядит производство другой категории изделий, часто украшавшихся чернью,— это кресты из золота и серебра восточно-византийского происхождения. Начало его относится к VI в., а развитие продолжается вплоть до позднего средневековья. Связано оно с Сирией и Палестиной, откуда эти реликвии распространились по всему христианскому миру. Разбросанные по многим музеям мира и частным коллекциям, эти произведения представляют большую трудность для исследования. Судя по публикациям, чернь на крестах заполняет линии нередко небрежной гравировки. Исследователи отмечают, что чернь на них иногда напоминает инкрустацию. Важно отметить, что инкрустация во многих случаях применяется в декоре крестов наряду с чернью. Как мы увидим, эти два технических приема часто оказываются сопутствующими (возможно, это объясняется тем, что инкрустация и чернь
представляют собой различное техническое решение одной идеи — нанесения декора на один металл при помощи другого).

В X—XI вв., когда Сирия и Палестина уже невходили в состав Византийской империи, изготовление крестов-энколпионов могло быть налажено и в самом Константинополе. Именно со столичным ремеслом Л. Дончева-Петкова убедительно связывает найденный в Плиске (Болгария) золотой энколпион с чернью 11.
Кресты, исполненные в технике черни, часто отличаются большими художественными достоинствами и представляют громадный интерес для изучения иконографии христианских сюжетов на протяжении длительного периода и для истории прикладного искусства Византии в целом.
Для нас они важны как красноречивое свидетельство непрекращающегося в течение нескольких столетий использования техники чернения в областях, имевших постоянные контакты с Русью. Очевидно, в этих же мастерских изготовлялись на широкий рынок и другие предметы христианского культа.
В этой связи интересна находка крышки от серебряного черненого реликвария, обнаруженной в аланском северокавказском могильнике Мощевая Балка, в хорошо датированном комплексе VIII—IX вв. По справедливому заключению А. А. Иерусалимской, крышка относится к импорту сиро-византийского происхождения.

Таким образом, в большом регионе восточных провинций Византийской империи и в самой ее столице на протяжении длительного времени развивается производство, в процессе которого наряду с другими техническими приемами применяется чернь. Логично предположить, что чернь могла быть принесена на Русь мастерами, работавшими над изготовлением предметов христианского культа. Мы даже располагаем летописными сведениями о проникновении на Русь выходцев из Сирии. Таков «лечец» (т. е. врач) Петр, «родом сурянин», бывший на службе у киевского князя Святослава Давыдовича.

Однако чернь появляется на русских энколпионах только в середине XII в., в эпоху расцвета черневого дела и повсеместного применения ее древнерусскими ювелирами. Поэтому изготовление предметов христианского культа в Византии не дает ответа на вопрос о путях проникновения техники черни на Русь.
Нельзя обойти при решении этого вопроса Кавказ, тем более что в литературе давно утвердилась точка
зрения о его посреднической роли между странами Востока и Русью в деле освоения искусства чернения. Действительно, в Грузии уже в X в. создавались такие произведения с чернью, как икона Спаса из Целенджихи и выносной Ишхадский крест.

Особое место в истории черневого дела занимает уходящее корнями в глубокую древность искусство кубачинских мастеров. В последнее время появились факты, говорящие об освоении этой техники в Дагестане еще в эпоху Гуннского царства. Об этом красноречиво свидетельствует находка в погребении знатной гуннской женщины в с. Ираги интереснейшего серебряного блюда с календарными мотивами, выполненного местным мастером с применением черни. Искусство чернения в этом регионе сложилось под воздействием сасанидских традиций металлообработки. Не исчезает оно и в хазарское время.
В могильнике Верхний Чир-Юрт были найдены поясные наконечники VII—VIII вв. с растительным орнаментом на черненом фоне (рис. 9, 1, 2). Иногда они украшены и инкрустацией. Эти находки вплотную подводят нас к вопросу о роли черни в металлообработке народов, входивших в состав Хазарского каганата. Вопрос очень сложен из-за малочисленности конкретных изделий, которые можно
было бы связать с мастерами каганата. Однако в последнее время стали намечаться пути, по которым
можно подойти к его решению. Так, В. П. Даркевич сумел в массе разнородных произведений торевтики уловить «хазарский пласт», убедительно связав с ним ряд произведений, принадлежность которых к «салтовскому кругу» предполагали еще А. А. Спицын и Я. И. Смирнов.

Исключительный материал для дальнейшей разработки этой темы дают бляшки поясных наборов, найденные в кладе Саркела. Из них можно реконструировать три пояса: один — с бронзовыми
бляшками, инкрустированными медной проволокой, и два — с серебряными, с позолотой и чернью. Бляшки первого пояса с чернью оттиснуты на тонких пластинах серебра. Они украшены чернью по гравировке и позолочены. Края их на отдельных участках подчеркнуты частым рифлением. Орнаментированы они несколько схематизированными растительными мотивами. Некоторые из них «двузначны»: перевернутые, они напоминают морду зверя кошачьей породы (рис. 9, 3). Форма бляшек отличается мягкими очертаниями: их общий контур как бы повторяет в плавных изгибах растительный орнамент самой бляшки. Чернь на этих бляшках употреблена в простейшем варианте: ею заполнены углубления мелкой гравировки, местами она выкрошилась. В целом бляшки производят скромное впечатление. Довольно малочисленные, они, вероятно, украшали пояс еще молодого воина.

Второй пояс был украшен бляшками, отличающимися высоким мастерством исполнения (рис. 9, 5—11). Обилие дорогих бляшек говорит о высоком ранге его владельца. В их изготовлении использованы тонкое литье, гравировка, золочение и чернь. Она занимает здесь уже не линии гравировки, а большие плоскости, специально обработанные резцом. Это углубления разной формы — круглые, овальные, каплевидные, размещающиеся на возвышенных частях рельефного орнамента. Контуры бляшек местами подчеркнуты мелким рифлением. Пышная орнаментация этих бляшек представляет собой вариации одного сюжета — древа жизни. Некоторые композиции и в этом случае «двузначны»: перевернутые, они напоминают личины с густыми бровями, широким носом, усами и острой бородкой (рис. 9, 6, 8). Для всех бляшек второго пояса тоже характерна мягкая моделировка формы, вторящая растительным узорам декора.

Ко второму черневому поясу относится и пряжка (рис. 9, 9). В центре ее позолоченного щитка изображено древо жизни с толстым стволом и большим сердцевидным плодом. Края щитка обрамляет широкий рифленый бордюр. Несмотря на геометричность узора, пряжка стилистически может быть связана со вторым поясом: об этом говорит, помимо таких деталей, как рифленый бордюр, и манера заполнять
чернью углубления на выпуклых частях орнамента. В этот же набор входила небольшая уплощенная трубочка из серебряного позолоченного листа с зональным орнаментом (рис. 9, 11). Края ее подчеркнуты насечкой мелкорифленого бордюра, посредине такой же насечкой передана имитация плетения — в обеих зонах размещен исполненый чернью изящный побег — веточка древа. Такие приемы, как чернение на больших плоскостях и насечка, имитирующая рифленые края рельефного орнамента основных бляшек второго пояса, сближают с ними трубочку, но все же нельзя не отметить самостоятельность
в ее исполнении. В отличие от всех бляшек второго черневого пояса, она исполнена гравировкой и, очевидно, появилась на поясе позже.

Не вызывает никаких сомнений тот факт, что оба пояса с украшенными чернью и позолотой бляшками изготовлены в разных мастерских: так явно запечатлены в них разные ремесленные приемы. Но так же несомненно и то, что мастерские эти работали в Саркеле. Об этом говорят находки в культурном слое
города бляшек, аналогичных тем, которые попали в состав клада. Это в одинаковой мере относится и к бронзовым бляшкам с инкрустацией, и к серебряным с чернью. Перед нами — свидетельства серийного
производства однотипных изделий. Более того, некоторые бляшки, найденные в культурном слое, демонстрируют эволюционные изменения в налаженном производстве. На одной из таких бляшек мы видим вариации уже знакомых по поясу знатного воина мотивов (рис. 9, 12), выполненных в тех же технических приемах, на другой — известное «усыхание» орнаментации при сохранении такого характерного для бляшек элемента, как растительная моделировка ее формы (рис. 9, 13).

Screenshot_1Screenshot_8

 

 

 

 

 

 

Рис. 9. Поясные бляшки с чернью
1, 2 — Чир-Юрт;
3—11 — Саркельский клад;
12, 13 — культурный слой Саркела;
14, 15 — Дардонский могильник

Важно учесть, что последняя бляшка найдена уже в русском слое Саркела, относящемся к концу X—началу XI в. Монетная часть клада свидетельствует, что он был зарыт в середине X в. М. И. Артамонов связывает зарытие клада с взятием города Святославом Игоревичем в 965 г. В таком случае перед нами  — выразительные показатели развития техники чернения на протяжении по крайней мере полустолетия, а может быть, и целого столетия. Реально речь может идти о двух-трех поколениях мастеров, знавших технологию черни. Это были мастерские, изготовлявшие воинское снаряжение, т. е. оружейные. Ювелирами чернь не использовалась. Но есть в Саркеле одна интереснейшая находка, говорящая о начале проникновения этого декоративного приема и в ювелирное дело. В одном из подкурганных погребений кочевнического могильника был обнаружен двустворчатый пластинчатый браслет с чернью. Он оттиснут на матрице, чернь заполняет углубления плетеного орнамента (рис. 10, 11). Браслет носили долго и ценили: он носит следы починки. Курган по сопутствующему инвентарю датируется X в. Пластинчатый браслет с чернью из Саркела — самый ранний из украшений этого рода в Восточной Европе.

Небольшая крепость на границах Хазарского каганата — Саркел — была не единственным местом, где знали технологию черни. Далеко от Саркела найдены изделия, стилистически близкие саркельским. Это предметы с чернью из Дардонского могильника в Карачаево-Черкесии (рис. 9, 14, 15). Бляшка из Дардонского могильника дает пример схематизации растительного орнамента, которая уже намечалась на некоторых вещах пояса знатного воина из Саркела (рис. 9, 14 и 9). Однако в ней сохранены такие детали, как рифленый бордюр и подчинение формы бляшки украшающему ее растительному орнаменту. Близка саркельской по форме и трубочка с сильно засушенной композицией из четырехлепестковых розеток (рис. 9, 15 и 11). Ее орнамент напоминает орнамент бляшки из русского слоя Саркела (рис. 9, 13). Стилистически вещи из Дардонского могильника представляют собой поздний этап в развитии саркельских традиций чернения.

Отголоски их прослеживаются и на предметах с чернью из богатых кочевнических погребений XI в. Это сбруйные наборы из Ново-Каменки, Старо-Шведского и Горожено на Херсонщине, Сарайлы-Кийят в Крыму и Гаевки на среднем Дону. Они сделаны с большим мастерством, несущим все признаки вполне сложившегося самостоятельного стиля. Однако отдельные элементы дают нам право обратиться в поисках его истоков к саркельским вещам с чернью.

Screenshot_2

 

 

 

 

 

Screenshot_3

Рис. 10. Детали сбруйных наборов с чернью из кочевнических погребений (1—10)
и браслет (11) с чернью из кочевнического погребения
1, 2 — Гаевка; 3—5 — Сарайлы-Кийят; 6—10 — Ново-Каменка; 11 — Саркел

 

Screenshot_4

Действительно, орнамент кочевнических сбруйных наборов можно назвать геометрическим: основу его составляют плетение из черненых лент как организующий элемент декора и рифленый бордюр. Первый элемент в Саркеле встречен только на браслете. Но плетение на одном из наконечников из Сарайлы-Кийят очень похоже на саркельское (рис.10, 5). Это позволяет рассматривать плетение из лент, подчеркнутых чернью, на кочевнических сбруйных наборах как дальнейшее развитие орнамента, уже знакомого саркельским мастерам черневого дела. Еще в большей степени это относится к рифленому бордюру. Мы фиксировали его неоднократно как характерную деталь поясных бляшек Саркельского клада. Ее сохранили и мастера, изготовившие поясной набор из Дардонского могильника. На предметах из кочевнических погребений XI в. рифленый бордюр также украшает края изделий, но он занимает теперь и центральные участки, превратившись из дополнительного элемента декора в основной. Перед нами в данном случае не только преемственность в применении определенного декоративного приема, по и его эволюция.

Дальнейшее развитие претерпела и растительная орнаментация, мотивы которой вплетается в геометрический каркас композиций на предметах уздечных наборов. Немногочисленные ее сюжеты — дерево и вьющийся побег лозы — дают стандартные варианты отработанной растительной орнаментации, широко распространенной в Византии, на Ближнем Востоке, в Европе.

Черневые предметы сбруйных кочевнических наборов XI в. обнаруживают ощутимые связи с черневым делом, освоенным мастерами хазарских городов, в частности Саркела.

Мы можем наметить четыре пласта в металлообработке X в., связанной с техникой черни. Первый представлен на саркельских материалах бронзовым поясом, украшенным инкрустацией, часто сопутствующей черни. Второй — поясом молодого воина. Бляшки этого пояса сохранили чернь в простейшем варианте: по неглубокой гравировке, напоминающей внешне линии инкрустации. Третий этап представлен поясом знатного воина. Высота технических приемов исполнения сочетается в нем с пышностью орнаментации. Четвертый этап демонстрируют находки из Дардонского могильника и, наконец, значительно более совершенные и, вероятно, более поздние сбруйные наборы из кочевнических погребений XI в.

Итак, мы попытались проанализировать сведения о познаниях соседей Руси — кочевников — в области черневого дела. Как видно, эти познания были весьма значительны. Конкретные вещи с чернью из хорошо датированных комплексов говорят о длительной традиции чернения в мастерских оружейников Хазарского каганата и сменивших его половцев.

Обратимся теперь к русским древностям. Так же, как хазарские изделия, они дают нам свидетельства раннего освоения техники, обычно сопутствующей черни,— инкрустации. Впервые такие вещи были найдены в курганах X в. в Гнездове и опубликованы В. И. Сизовым. Эти бронзовые наконечники, сердцевидные и круглые бляшки. Круглые были украшены шестиконечной фигурой, остальные — сердцевидными фигурами, образующими бордюр на наконечниках и одной большой круглой бляхе (рис. 11,
1—7). Аналогичные бляшки были найдены в конском погребении дружинного кладбища X в. в Киеве. Круглые бляшки здесь орнаментированы пятиконечной звездой (рис. 11, 18—20). Кроме них, в комплекс входили малые круглые бляшки, тройные и длинные наконечники, близкие поясным наконечникам Гнездова. Наконец, изделия с инкрустацией найдены в курганах Табаевки на Черниговщине. Кроме круглых бляшек со звездой, сердцевидных бляшек и наконечников, идентичных гнездовским (рис.
11, 8—13), сбруйный набор из Табаевки включает бляшки, более сложные по форме и орнаментации (рис. 11, 14—17). Но и в этом случае параллели с гнездовскими находками иногда весьма ощутимы. Так, орнамент на большой круглой бляшке повторяет орнамент большой бляшки из Гнездова: это бордюр из сердечек, усложненный треугольной фигурой в центре (рис. 11, 14). На табаевских бляшках применены инкрустация серебряной и медной проволокой и золочение.

В целом изделия из Гнездова, Киева и Табаевки стилистически однородны: одинаковые по форме, они дают пример буквального повторения и явной эволюции в сторону усложнения формы, орнаментации и технологии. Особенно показательны вещи из Табаевки, на которых гнездовские орнаментальные решения значительно усложнены и сопровождаются новыми элементами и композициями. Не случайно курганы Табаевки датируются более поздним временем — X—XI вв.

В определении техники исполнения всех этих изделий ученые не единодушны. В. И. Сизов считал гнездовские вещи «образцами древней техники чернения», а М. К. Каргер и Д. И. Блифельд однотипные вещи из Киева и Табаевки — образцами техники инкрустации. Последнее в настоящее время несомненно, В. И. Сизов ошибался.

Однако В. И. Сизов оказался прав в другом: в изготовлении изделий, подобных гнездовским, как он и предполагал, принимали участие восточные мастера. В Киеве, на Подоле, в мастерской ювелира X в., была найдена литейная форма с именем мастера или благопожеланием на арабском языке (Язид). В один комплекс с ней входила и литейная форма для отливки круглых бляшек со звездой, аналогичных гнездовским (рис. 11, 21).

Концентрация в одном регионе однородных изделий, связанных с экипировкой воина-всадника, позволяет рассматривать их как показатель деятельности оружейных мастерских эпохи Игоря, Ольги, Святослава. Открытие одной такой мастерской на киевском посаде говорит о проникновении оружейного дела в широкие городские массы, а распространение продукции подобных мастерских далеко за пределами собственно Руси — в Старой Ладоге, Бирке и Венгрии — о его значительности и разветвленности уже в это раннее время. Вот в этих-то мастерских и производились первые опыты черневого дела. Впервые использована чернь на предмете, тесно связанном с воинским бытом. Это знаменитый турий  рог из Черной могилы — княжеского погребения под Черниговом, относящегося к середине X в. Славой своей это произведение обязано, однако, не черни, а интереснейшей сцене с эпическим сюжетом, изображенным гравировкой и чеканкой на его оковке. Чернью же украшены накладная пластина в средней части рога и розетки, идущие по верхнему краю
оковки. Грубой гравировкой на них изображены повторяющиеся композиции растительного характера, линии гравировки заполнены чернью, местами выпавшей.

Композиции эти заслуживают особого внимания. В трех случаях они состоят из переплетающихся стеблей, оканчивающихся широкими пышными листьями (рис. 11, 24—26). В двух случаях такие два листа как бы вырастают из одного стебля (рис. 11, 27, 31). Четыре раза эта же идея выражена более небрежно (рис. 11, 28—30, 33). Одна композиция состоит из перевернутого крина с каплевидной сердцевиной (рис. 11, 32). Контуры этих розеток не представляют какой-либо правильной геометрической фигуры, скажем, круга или овала, а как бы сами повторяют неправильные очертания изображенных на них растительных мотивов. Более всего эти розетки напоминают поясные бляшки с пышным растительным орнаментом, широко распространенные в X в. в Восточной Европе и Венгрии. Если на основном орнаментальном поле оковки рога изображен эпизод
из эпического сказания, хорошо известного народам Восточной Европы, то по краям его идут реплики на изделия, тоже достаточно популярные,— это наременные бляшки, знаки воинского отличия, десять раз повторенные мастером. Так турий рог из Черной могилы наглядно объединяет в себе художественные традиции и славянского, и кочевого мира Восточной Европы X столетия.

Отметим, что подобное композиционное решение — не единственное в своем роде. На ковше из Коцкого городка, сделанном в IX в., по мнению В. П. Даркевича, в смешанной хазаро-огузской среде, тоже сочетаются два сюжета: эпизод из тюркского эпоса и имитация бляшек салтовского типа по краям.

Нет ничего удивительного, что на первых шагах русской государственности в княжеских мастерских
создавались вещи, несущие на себе следы более древних этапов металлообработки в Восточной Европе.

К числу древнейших произведений с чернью восточноевропейского происхождения, не выходящих за рамки X в., относится небольшая серебряная накладка из фондов Эрмитажа, найденная в 1913 г. в местечке Спанка (б. Петербургская губерния) в составе клада (рис. 11, 23). Она имеет характерную форму с выступом с одной стороны и выемкой — с другой. Это дает возможность сразу сопоставить ее с кругом совершенно определенных и очень характерных для X в. изделий — бляшек от кочевнических сумок, известных по венгерским древностям. Подобные бляшки крепились на ремне одна под другой так, что составляли в результате гибкий металлический наконечник, запиравший сумку. Реконструкция подобной сумки, сделанная И. Диенешем на венгерских материалах, не оставляет сомнений в назначении бляшки из Спанки. Она — не единственная в русских древностях. Похожие бляшки найдены на Черниговщине и привлечены И. Диенешем в качестве аналогий венгерским. Такое же назначение имели квадратные бляшки из киевского
дружинного некрополя (рис. 11, 22), опубликованные М. К. Каргером и бляшки от кочевнических сумок, встреченные в Гнездове37. Близкие аналогии им, обнаруженные в погребениях in situ, есть в венгерских древностях.

Screenshot_6

 

 

Рис. 11. Наременные бляшки (1—23) с чернью и инкрустацией и детали оковки турьего рога с чернью (24—33)

1—7 — Гнездово; 8—17 — Табаевка; 18—20 — Киев; 21 —прорись изображения на литейной форме из мастерской ювелира на Подоле (Киев); 22 — Киев; 23 — Спанка; 24—33 — Черная могила

 

 

Screenshot_7

 

 

 

 

 

 

 

 

Таким образом, бляшка из Спанки приводит нас к выводу о широком распространении в воинском быту Восточной Европы X в. сумок с металлическими бляшками, часто называемых в литературе венгерскими. Особый интерес бляшки из Спанки состоит в том, что она черненая, в то время как ни одна из бляшек, приведенных в качестве ее аналогий, черни не имеет. Поэтому бляшка из Спанки, функционально и стилистически относящаяся к серии находок, связанных с воинскими сумками X в., стоит среди них особняком. Она говорит, что в X в. где-то делались такие бляшки с применением черни, причем на довольно высоком техническом уровне: чернь покрывает на изделии значительную поверхность и хорошо сохранилась. Да и вообще эта бляшка свидетельствует о высокой профессиональной подготовке мастеров, из рук которых могли выходить подобные изделия. Она отлита в форме из серебра, в литье воспроизведена ложная зернь, окаймляющая выступ на одной из ее сторон. Окончательную отделку ей придает гравировка. По разнообразию ювелирных приемов и количеству серебра, использованному при неэкономном литье, можно судить о далеко не рядовом назначении вещи, для которой делались подобные бляшки, а следовательно, и о нерядовом характере мастерской, где создавалась такая дорогая воинская экипировка. При поисках центра, где могли в X в. делаться подобные вещи, надо учесть рифление по краям бляшки, одинаково характерное для черненых бляшек саркельского пояса и для черневых сбруйных наборов из

кочевнических погребений. Учитывая, что саркельский пояс датируется X в., а сбруйные наборы — XI в., мы должны видеть в этой детали устойчивый декоративный прием. Поэтому вряд ли возможно отрывать бляшку из Спанки от круга кочевнических древностей, хотя мы и располагаем аналогиями ей в дружинных погребениях Руси эпохи Олега и Игоря.

Screenshot_9

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Рис. 12. Рукоять меча из Карабчиева (1)
и наременная бляшка из Второго Пекуновского могильника (2)

Итак, первые изделия с чернью в Восточной Европе связаны с производством разнообразных предметов воинского быта. Для X в. это одинаково верно как для Хазарии (Саркел), так и для Руси (Черная могила).

Дальнейшая судьба черневого дела складывалась в этих государствах по-разному: в Хазарии оно угасло вместе с гибелью самого государства (в этой связи интересно рассмотреть черневое дело Куба-
чей, которое вполне может быть связано с традициями
ремесла хазарской и гуннской эпох), а на Руси сумело пустить глубокие корни (венгры, перенесшие с собой в Венгрию навыки в металлообработке, которые вырабатывались в многоэтничной среде оружейников Восточной Европы, черни не знали).

Можно положительно утверждать, что уже через несколько десятилетий после падения Хазарского каганата чернение стало одним из способов декора русского оружия. Однако сам прием чернения по серебру, одинаково применявшийся на предметах из кочевнических погребений XI в. и на русском оружии того же времени, не повлек за собой нивелировки художественного облика изделий этих разных миров.

Конкретных предметов с чернью того времени до нас дошло мало, но они настолько выразительны, что достаточно демонстрируют это обстоятельство. Прежде всего это знаменитый меч, найденный в Карабчиеве около г. Каменец-Подольский (рис. 12,1). По конструктивным особенностям он датируется первой половиной XI в. К этому времени собственное производство мечей на Руси было уже прочно налажено: начало его зафиксировано к 1000 г. Со второй половины X в. мечи, изготовленные по каролингским моделям, уступают место мечам местных форм. Рукоять меча из Карабчиева интересна именно с этой точки зрения. Ее декор свободно вписывается в тот стиль растительной орнаментации, который по аналогии с орнаментом древнерусских рукописных книг называется «византийским», а по близости к орнаментации изделий с перегородчатыми эмалями — финифтяным. Он состоит из вариаций крина или его половины, образующих или пышное древо с ветвями, расходящимися симметрично от центрального ствола, или вьющийся побег-лозу. Подобная растительная орнаментация повсеместна и в значительной степени «международна» в средние века. Сложение ее в Византии падает на X—XI вв., что убедительно показала А. В. Банк на основе анализа серебряных изделий. Она сумела уловить такие показатели в эволюции растительного орнамента на протяжении двух столетий, как тенденцию к смене в XI в. строгой композиции из медальонов свободно вьющимися стеблями и побегами.Именно такой вариант растительной орнаментации
мы видим на рукояти меча из Карабчиева (рис. 12,1). Ствол рукояти занят древовидной композицией, выполненной гравировкой на черненом фоне, перекрестия — лозой, побеги которой заполнены чернью. Элементы этих композиций использованы в декоре навершия. Как видно, чернь применена на рукояти меча из Карабчиева в двух основных своих вариантах — чернение фона и чернение орнамента. Надо особо отметить свободу и совершенство гравировки, которой выполнен сам орнамент.

Декор меча из Карабчиева не представляет чегото исключительного для Руси XI в. Он легко вписывается в систему растительной орнаментации, завоевавшей к тому времени все основные области искусства древней Руси, от монументальной живописи и лицевых рукописных книг до ювелирных изделий.

Такие элементы этого орнаментального стиля, как крин и лоза, встречаются и на черненых бляшках кочевнических сбруйных наборов (рис. 10, 1). Но там они не подчиняют себе всей композиции, участвуя в ней как дополнительный мотив. Мы можем их расценивать как временной показатель, подтверждающий принадлежность меча из Карабчиева и сбруйных наборов с чернью к изделиям одной эпохи.

Меч из Карабчиева по богатству художественного оформления стоит пока особняком среди известных нам предметов оружейного дела Руси. Однако есть одна вещь, которая дает представление о парадном воинском снаряжении, составной частью которого мог быть подобный меч.

Во Втором Пекуновском могильнике, расположенном в пределах бывшей Тверской земли, в погребении дружинника конца X — начала XI в., найдена серебряная сердцевидная бляшка с исполненным чернью орнаментом, аналогичным орнаментации меча из Карабчиева (рис. 12, 2). Бляшка эта снабжена тремя штифтиками на обороте, что позволяет отнести ее только к одной категории предметов — к наременным украшениям воинского убора. Сквозная круглая петля в верхней части бляшки оказалась сломанной, отчего она, вероятно, и была потеряна. Судя по тому что она попала в числе немногих предметов в погребение, она продолжала бытовать уже в качестве редкого и поэтому дорогого предмета. Этому способствовала и красота украшавшего бляшку орнамента.

Пекуновская бляшка оттиснута на тонком листе серебра. Края ее обрамляет рельефный бордюр в виде размещенных одна за другой скобок. Под отверстием, обрамленным теми же скобками, оттиснута рельефная трехлепестковая пальметта. Основное орнаментальное поле бляшки выпукло. На нем размещена изящная лоза, удачно согласованная с формой бляшки. Гравировка в этом не участвовала: контуры лозы оттиснуты на матрице, полученное углубление заполнено чернью. Лоза пекуновской бляшки очень похожа на выполненную чернью лозу, украшающую перекрестие меча из Карабчиева. Надо учесть, что рельефные детали, играющие такую заметную роль в орнаментации пекуновской бляшки, здесь тоже имеются, хотя и решены по-другому: рельефное навершие меча украшено имитацией зерни.

Мы можем поставить эти разные произведения, найденные в далеко отстоящих друг от друга местах Руси, в один стилистический ряд. В них ощущается единая ремесленная традиция, реализованная на весьма высоком художественном уровне.

Важно отметить, что оба произведения и функционально (меч!), и стилистически совершенно выпадают из круга единственных черневых предметов XI в.— сбруйных кочевнических наборов. Это дает нам право рассматривать их как свидетельство успешного применения черни в оружейном деле Руси XI в.

Оба рассмотренных произведения черневого дела датированы первой половиной XI в., т. е. могли быть
изготовлены оружейниками Ярослава Мудрого. Однако здесь мы должны остановиться. Ни в одной из
областей металлообработки Руси того времени следов применения черни мы больше не находим. Нет
их и в ювелирном деле: в богатом женском металлическом уборе эпохи Ярослава чернь не применялась. Более того, мы не находим никаких промежуточных звеньев между первым произведением с чернью — турьим рогом из Черной могилы середины X в.— и мечом из Карабчиева. А это значит, что нет никаких оснований для утверждения о непрерывном и поступательном развитии черневого дела на Руси с середины X в., о чем может говорить только серия изделий с чернью с ощутимыми чертами эволюции в технологии, форме или орнаментации. Такой серией для начала XI в. мы не располагаем. Как же можно расценить спорадические вспышки техники черни в производстве, связанном с предметами воинского быта, с которыми мы встретились дважды на протяжении столетия?

Такое явление в прикладном искусстве — не новость. Если новый технический прием появляется внезапно, в готовом виде и в достаточно совершенном исполнении, то за ним можно видеть только принесшего его мастера.

Все исследователи, задававшиеся вопросом о происхождении черни на Руси, обращались в поисках ее истоков к народам Востока. Как видно из изложенного, далеко ходить и не надо было: «Восток» сам
стоял у дверей Руси то в качестве врага, то в роли союзника. Ремесленник-оружейник, взятый в плен,
подаренный или купленный,— явление, вполне реальное и типичное для вотчинного, тем более княжеского, ремесла. В таком комплексном деле, как производство оружия, когда один меч должен был пройти через руки нескольких ремесленников, использование технологических познаний иноземного мастера представляется вполне вероятным. Понятно и то, что производственный секрет, единственное его до-
стояние, умирал вместе с ним: он сам был одинок в чужой ремесленной среде и вряд ли мог оставить после себя смену.

Очевидно, первые «пробы пера» в черневом деле принадлежали пришлым мастерам, случайно и в
разное время попадавшим в мастерские русских князей. Во всяком случае, имеющиеся материалы позволяют выдвинуть такую рабочую гипотезу.

Только о конце XI столетия мы располагаем убедительными данными об освоении техники черни русскими мастерами. Для этого времени в нашем распоряжении есть уже целая серия изделий с чернью. Это широко распространенные в древней Руси серебряные витые браслеты с так называемыми
миндалевидными наконечниками.

Витые браслеты вместе с витыми гривнами и, вероятно, перстнями относятся к самому раннему периоду сложения металлического женского убора. Понятие металлического убора в женском наряде древней Руси убедительно обосновано Г. Ф. Корзухиной. Он включал различные украшения — гривны и ожерелья, перстни, браслеты разных типов, серьги и височные кольца. Основой для их объединения в единый убор послужило стилистическое единство, обусловленное прежде всего техникой изготовления. При этом имеют значение и состав убора, меняющийся со временем, и преимущественное внимание к тому или иному материалу, из которого он сделан.

В целом Г. Ф. Корзухина выделяет четыре металлических убора русских женщин со второй половины X ст. до монголо-татарского нашествия. Кроме того, она характеризует украшения, которые были в ходу и до появления первого цельного убора, в IX —первой половине X в. Однако в них, по мнению Г. Ф. Корзухиной, нельзя уловить какой-то единый художественный замысел. Это гривны, браслеты и височные кольца, сделанные из кованой проволоки и дротов. Генетически они восходят к украшениям VI—VIII вв. и представляют самый древний «горизонт» в истории металлического убора Руси.

Он сохранил устойчивые стилистические черты на протяжении четырех столетий, входя в состав всех трех поздних уборов. Этому не мешало и то обстоятельство, что отдельные его элементы и даже способ изготовления постепенно менялись: ковка уступала место литью, менялись такие детали, как замки гривен, и т. п.

Все последующие уборы не были развитием первого. Они всегда связаны с новым словом в ювелирной технике. Действительно, первый из них появился во второй половине X в. Этот легкий убор из
тисненых серебряных украшений с зернью резко контрастировал с тяжелыми литыми гривнами и браслетами более древних украшений. Г. Ф. Корзухина справедливо видит связь этого убора с серебряным делом Польши и Чехии, где зернь в X в. была широко распространена. Второй металлический убор Руси был своеобразной реакцией на зерненый убор, не связанный с местными традициями. Его можно
считать прямой попыткой возрождения последних. И правда, убор, возникший в первой половине XI в., в эпоху Ярослава, состоял из крупных кованых гривен и браслетов из серебра и золота, напоминавших древнейшие украшения IX — первой половины X в. Художественный облик следующего металлического убора, появившегося во времена Ярославичей, во второй половине XI в., был совершенно иным. В нем безраздельно господствовала перенятая у греческих ювелиров новая сложнейшая техника — перегородчатая эмаль. И только в последнем, четвертом, уборе на первое место выходит чернь, достигшая высот художественной выразительности на украшениях из серебра.

Окончательное сложение убора с чернью Г. Ф. Корзухина относит ко второй половине XII—XIII в., но первое появление черни она считает возможным связывать с упомянутыми витыми браслетами конца XI в. Непосредственными их предшественника- ми были браслеты, витые из двух дротов с завязанными концами, бытовавшие с X в.

Очень показательно, что новый прием — чернь —находит применение в производстве традиционных украшений — браслетов, а не приходит вместе с каким-нибудь новым их видом. Не менее интересно и то, что он получает дальнейшее развитие не в оружейном деле, где мы зафиксировали его первые шаги, а в ювелирном, как это было и в Саркеле.

Дошедшие до нас серебряные браслеты с чернеными наконечниками составляют довольно значительную коллекцию (браслеты с чернью, учтенные в Каталоге, не исчерпывают всего их количества. Кроме включенных в типологию экземпляров, более 20 браслетов зафиксировано в фондах Исторического музея в Киеве среди находок дореволюционного времени и довоенного периода. Паспортные данные их не всегда сохранились. Чернь на этих браслетах чаще всего не уцелела, а следы ее сомнительны и нуждаются в дополнительном анализе (ср-377, 378, 420, 421, 423, 446, 447, 579, 621). Значительное количество браслетов
учтено по изданиям, но их не удалось идентифицировать с браслетами, находящимися в музеях и не имеющими полных паспортных данных. Иногда они входили в состав кладов, утраченных для науки полностью или частично (Корзухина Г. Ф. Русские клады. М.; Л., 1954, клады 32, 55, 65б, 65в, 76, 98, 100, 104, 108, 117). Краткость описания не позволяет с уверенностью относить их к тому или иному типу и в этом случае. Поэтому в Каталоге удалось отразить только одну треть известных в настоящее время браслетов). По способу изготовления они образуют два типа — витые и плетеные (рис.13; 14).
Screenshot_10

 

 

 

 

 

 

 

Рис. 13. Витые и плетеные браслеты с чернеными наконечниками

Screenshot_11

 

 

 

 

 

 

 

Рис. 14. Витые браслеты с чернеными наконечниками
и основные образцы их орнаментации (а — е)

По деталям конструкции витые браслеты можно разделить на три подтипа. В подтип 1 входят три превосходных по качеству браслета, два из которых, совершенно одинаковых и беспаспортных, хранятся в Киевском историческом музее (рис. 13, 1), а один происходит из коллекции Уварова и хранится в Государственном историческом музее (рис. 13, 5) (к типу витых мы относим и ложновитые). Киевские браслеты свиты из трех сужающихся на концах серебряных дротов со сканной перевязью. Концы их, сплющенные щипцами при перевивании, снабжены напаянными киотцевидными наконечниками. Судя по цвету, они были сделаны из серебра более высокой пробы, чем сами браслеты. Наконечники украшены изящным орнаментом из двух полукринов, выполненных уверенной гравировкой. Углубления ее заполняет чернь. Эта композиция представляет собой повторяющийся мотив (раппорт) бесконечного бордюра — лозы. В отличие от рассмотренных выше растительных вариантов лозы, здесь перед нами воспроизведен геометризованный вариант. Браслет из коллекции Уварова повторяет киевские браслеты в упрощенном варианте: косые насечки на дроте серебра имитируют витье, наконечники украшены еще более схематизированным раппортом лозы. Сохранена только настоящая сканная перевязь.

В подтип 2 входят браслеты, свитые из массивных, но одинаковых в сечении дротов, иногда снабженных сканной перевязью. Отличительную их особенность составляют крупные округлых очертаний наконечники. В части, соединяющейся с браслетом, они имеют криновидные очертания. Крепятся с браслетом они уже при помощи специальных штифтов. Наконечники этих браслетов снабжены боковыми насечками и украшены крайне примитивным орнаментом. Иногда в нем угадывается крин, чаще — каплевидная фигура. Выполнен орнамент гравировкой, глубокой и небрежной, а углубления ее заполнены чернью.

Лучший браслет этого подтипа найден в кладе близ с. Пилява в 1895 г. (рис. 13, 6). Еще два подобных браслета входили в состав кладов, зарытых, как и клад близ с. Пилява, на рубеже XI—XII вв. Это клады на Киевщине и Новгородчине. Несмотря на технологическую и стилистическую близость, никакой территориальной группы они не составляют.

В подтип 3, самый многочисленный, входят браслеты, свитые из двух, иногда из трех округлых в сечении серебряных дротов и снабженные наконечниками, которые обычно и называют миндалевидными (рис. 14). По существу, их правильнее было бы называть криновидными: их треугольные или овальные окончания переходят в трехлепестковый росток-крин, прикрывающий место их соединения с браслетом. Форма эта, характерная уже для браслетов подтипа 2, здесь выглядит более отработанной и определенной. Наконечники накладные, они скреплялись с расплющенными концами браслетов при помощи специальных штифтов. На сломанных образцах устройство их хорошо видно.

Орнамент на наконечниках выполнен гравировкой, углубления которой заполнены чернью. Гравировка примитивна, в экземплярах с утраченной чернью хорошо видны следы пунктирной линии резца. Там же, где чернь сохранилась хорошо, более или менее отчетливо виден светлый, серебряный, рисунок на темном черненом фоне. Вариации рисунка немногочисленны: крин или дерево (рис. 14, а, б); половина крина, или, как называл ее В. Н. Щепкин, ветвь (рис. 14, в); два полукрина, расположенных в одном направлении, вершинами вверх (рис. 14, г); два полукрина, расположенных один — вершиной вверх, другой — вниз (рис. 14, д); наконец, композиция из кринов и полукринов (рис. 14, е).

Рисунки на браслетах не всегда четки, часто они плохо сохранились или исполнены небрежно. Однако отдельные экземпляры хорошей сохранности позволяют их реконструировать и понять. Если это невозможно, мы относим браслеты к данному типу условно. Среди довольно однообразных браслетов
попадаются экземпляры с орнаментом, который можно назвать вариациями на ту же тему. Они имеют ту же форму, те же наконечники, но древо на них немножко иное и, главное, рисунок дан чернью по гравировке, а фон оставлен светлым, серебряным. Мы не выделяем эти браслеты в специальный подтип, потому что их всего два. Большинство находок браслетов подтипа 3 связано с Киевщиной.

Стилистически все три подтипа витых браслетов с чернеными наконечниками выстраиваются в эволюционный ряд. Действительно, все они запечатлели разные этапы освоения одной технологии с явной
тенденцией к ее упрощению. От витья нестандартных, кующихся отдельно для каждого браслета дротов и подражания витью насечками (подтип 1) происходит переход к изготовлению одинаковых в сечении дротов (подтипы 2 и 3), от дополнительного украшения браслета сканной проволокой — к отказу от этой операции (подтип 3). Изменения в форме наконечников и способе их крепления на браслете тоже носят эволюционный характер: напаянные накладки (подтип 1) сменяются литыми на штифтах (подтипы 2 и 3). Претерпевает изменения и орнаментация. Один и тот же сюжет — крин и его вариации — эволюционирует от совершенных композиций (подтип 1) к их типовому упрощению, требующему расшифровки (подтипы 2 и 3). Эволюционный момент подчеркнут появлением на браслетах подтипа 3 чернения фона, в то время как на браслетах подтипов 1 и 2 употребляется только чернь по гравировке. Наконец, мы располагаем данными о подражании браслетам подтипа 3 в литье: помимо литых ложновитых браслетов найдены и литейные формы для их изготовления.

Серебряные браслеты с чернеными наконечниками второго типа изготовлялись плетением из волоченой
проволоки. Волочение серебряной проволоки — явное упрощение и удешевление процесса производства. Значит, в переходе от ковки дрота к волочению можно усмотреть эволюционный момент. Зато в форме и орнаментации накладных наконечников плетеные браслеты ближе всего к витым браслетам подтипа 2: края их снабжены насечкой, а орнамент представляет собой ветку или предельное ее упрощение — два вписанных друг в друга овала.

Г. Ф. Корзухина датирует плетеные браслеты XI в., указывая на клад 1891 г. (Исковщина) и уже упоминавшийся клад у с. Пилява (рис. 13, 8, 9). К тому же типу она относит плетеные браслеты, найденные вне комплексов на Княжей Горе и в Сахновке. Однако браслеты с указанными ею номерами в коллекциях Киевского исторического музея, в значительной части депаспортизованных после
Великой Отечественной войны, пока не найдены. Место находки двух других браслетов этого типа,
находящихся в фондах Киевского исторического музея, неизвестно. Наконец, Г. Ф. Корзухина упоминает еще один плетеный браслет того же типа, но без черни, из клада у д. Шалахова.

Клад 1891 г. из Исковщины и клад из д. Шалахова зарыты на рубеже XI—XII вв. Это и дает основание для установления нижней даты плетеных браслетов с чернью — XI в. Однако они бытовали и позже: два браслета, изданных Ханенко (№ 11— 12), найдены в кладе 1900 г. на городище Девичья Гора близ Сахновки. Монета Мануила Комнина (1143—1180) и весь набор украшений с перегородчатой эмалью позволяют относить его к концу XII — началу XIII в. Видимо, плетеные браслеты, переходя по наследству от одного поколения к другому, дожили до монголо-татарского нашествия.

Показательно распределение находок браслетов по кладам. Плетеные браслеты ни разу не встречены в одних кладах с витыми браслетами подтипа 3, в то время как с браслетами подтипа 2 они иногда встречаются. Это может быть объяснено хронологическим разрывом между деятельностью мастерских, где изготовлялись витые браслеты подтипа 3 и плетеные браслеты. Такому предположению не противоречит и география их распространения. Если витые браслеты подтипа 3 найдены преимуществен-
но на Киевщине, то плетеные и витые со сканной перевязью — вне Киева. Их можно рассматривать как реплику на столичное мастерство серебряников в каком-то пока неизвестном центре.

Итак, рассмотренные браслеты логично расценивать как остатки большой серии изделий, в изготовлении которых в течение длительного времени применялось чернение. Анализ их позволяет наметить следующие этапы эволюции:

1. Стилистически наиболее ранними можно считать превосходные по качеству витые и ложновитые массивные браслеты со сканной перевязью и напаянными наконечниками (подтип 1). Они относятся к остальным браслетам как шедевры к массовой продукции, что и является основанием для подобной их интерпретации. Точности ради надо отметить, что данными для их датировки мы не располагаем.

2. Второй этап представлен витыми браслетами подтипа 2, менее массивными и совершенными, но тоже с перевязью. Отличительную особенность их составляют примитивно орнаментированные накладные наконечники. Дата — рубеж XI—XII вв.

3. Вариантом браслетов подтипа 2 являются, вероятно, одновременные плетеные браслеты.

4. Самые многочисленные витые браслеты подтипа 3 представляют собой развитие традиций предшествующего производства, но уже в рамках XII в.

Производство это имело заметный резонанс. Именно в этот период витые браслеты из сложенных втрое серебряных дротов появляются в кочевнических древностях. Их отличают от русских своеобразные наконечники, на которых криновидные окончания заменены тремя шариками крупной зерни, а черненая пластина — миндалевидной вставкой из лазурита. Русские ремесленники украшали браслеты крином — символом плодородия, понятным всем земледельческим народам. Кочевнические мастера заменили его камнем неба — лазуритом, обеспечивавшим покровительство главного божества кочевников — владыки неба.

О. А. Артамонова, издавая могильник Саркела— Белой Вежи, датирует витые браслеты с лазуритом XI в., склоняясь даже к первой его половине. Однако оснований для столь узкой датировки немного: всего одна монета византийских императоров Василия II и Константина VIII (979—1025), использованная, к тому же, в качестве подвески. Поэтому правильнее будет принять для них общую дату могильника, убедительно отнесенного исследовательницей к XI — началу XII в. Судя по изображениям на половецких каменных бабах, браслеты были популярны наряду с витыми гривнами на протяжении всего XII столетия.

Разновидности витых и плетеных браслетов продолжают бытовать в юго-западных землях и позже, в XIII—XV вв., но чернь на них уже не применяется. Отдельные находки браслетов этого времени известны в Румынии, Венгрии, Болгарии. Один из витых браслетов найден в составе Шанчайского клада в Литве, зарытого в конце XIV — начале XV в.

Итак, популярные украшения древней Руси —серебряные витые и плетеные браслеты, выстроенные в один ряд, позволяют уловить ощутимые следы черневого дела, продолжавшегося по существу без перерыва несколько столетий. Эта ранняя массовая продукция черневого дела исключительно интересна. И не только потому, что убедительно датирует освоение черни городским ремеслом Руси. Она дает возможность высказать и некоторые соображения о характере этого освоения. Мы установили, что чернь стала применяться в ювелирном деле на предметах древнейшего серебряного убора, т. е. в традиционном и вполне сложившемся производстве. Новый декоративный прием, однако, не повлек за собой каких-либо существенных изменений стилистического порядка. Изменена была только такая деталь, как окончания браслетов,— появились напаянные, а потом и накладные наконечники, на которых и была применена чернь. Наличие шедевров и рядовых изделий, явно подражающих им, говорит о медленном освоении чернения серебряниками-браслетчиками. Да и сам декор, исполнявшийся в технике черни, совершенно не менялся: мастера нескольких поколений воспроизводили один и тот же простой мотив из элементов древа. Все это убеждает нас, что серебряникам-браслетчикам стал известен рецепт изготовления черни, а не многочисленные секреты черневого искусства в целом.

Может показаться странным, что продукция этих мастерских так резко отличается от первых опытов
черневого дела в оружейных княжеских мастерских X—XI вв. Это объясняется социальными различиями мастерских в первую очередь и различными путями, которыми пришла в них чернь. В княжеские оружейные мастерские ее принесли мастера, уже достигшие высот в ее освоении. Здесь происходило то же, что и в эмальерном деле, только эмальерное дело привилось сразу и пустило более глубокие корни, выйдя и в городское ремесло. А черневое дело в княжеских мастерских ограничилось изготовлением серии шедевров, немногие из которых дошли до наших дней. И только через несколько десятилетий рецепт изготовления черни попал в городские ювелирные мастерские с традиционно налаженным производством популярных украшений. Понадобились усилия многих мастеров, чтобы за освоением технологии черни последовало освоение всех сторон этого сложного искусства».

На этом пока и обрываю сказ о русском искусстве. Предстоит сделать еще много статей на столь волнующую тему. А пока будем считать, что начало этим трудам положено:)

Оставить комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: